Конечно, в русском театре приоритет слова всегда был велик. В театр ходили, как на митинг, ходили послушать слово - и театр делал акцент именно на произносимом (или подразумеваемом) слове. Многие продолжают упиваться этим и сейчас, однако, увы, уже в очень плохом исполнении. Но театр должен уходить от сюжета, от воспроизведения прозы. Когда я говорю "сюжет", я не имею в виду вообще сюжет - в отсутствии сюжета спектакль построен быть не может. Я имею в виду литературный сюжет. Театральный сюжет - другой. Он может и должен выстраиваться, что называется, "поперек" литературы. Это сюжет чувственный, он должен воздействовать прежде всего эмоционально. Вообще театр - это некое эмоциональное действо, к которому ты должен подключаться, сопереживать. "Поперек" текста режиссер выстраивает часто свой параллельный сюжет. Это делал Мейерхольд - называю режиссера, который мне наиболее близок, не по внешним приемам, а по смыслу; делали и другие, в конце прошлого и в начале нынешнего века. Сегодня, в конце уже нашего столетия, мы переживаем подобный же момент: произошла усталость, очередная усталость от слова - его заболтали, оно девальвировалось. Люди утратили доверие к политическим деятелям и идеям, утратили доверии к самим себе - мы часто не верим в то, что сами говорим. Призывность слова, его митинговость, накал - все это ушло в прошлое. Нам столько было наобещано, нарассказано, нас столько вели, вдохновляли, завлекали (да и продолжают), что мы устали, у нас уже аллергия. Это первая причина ухода слова из театра.

Вторая причина (связанная с первой) - возникла ситуация, при которой, в силу смены исторических и общественно-политических условий, появилачсь необходимость в рождении новой драматургии. Я знаю, что происходят неожиданные и интересные процессы в нынешней прозе; надеюсь, что появятся - или уже появились - и новые драматурги.

То, чем я занимаюсь, - театр не диссидентский, а параллельный ныне существующему. Мне неинтересен сегодня традиционный подход: вот пьеса, вот персонаж, вот сюжет, и в развитие этого сюжета у них там что-то происходит. Меня же интересуют возможности театра, лежащие в области театра, то есть непосредственного эмоционального влияния на зрителя. В конце нашего ужасного кровавого века мы все совершенно больные люди, мы надорваны, нормально разговаривать не можем. Совершенно ясно, что, как говорил господин Треплев (а его устами Чехов), нужны новые формы. Сегодня театр должен вернуться к себе, вернуться к своим истокам, то есть вернуть природу театра, которая основана не на слове. Слово является одним из очень важных компонентов театра, но его может и не быть. Говоря об истоках, я имею в виду не какой-то конкретный исторический период, конкретную культурную ситуацию; я имею в виду эмоциональные процессы, которые происходят в органике актера. Сила театра в том, что в эту секунду на твоих глазах - я имею в виду зрителя - что-то происходит, рождается. А слово возникает уже потом. Я отношусь к нему как к важному элементу театра - но такому же важному, как изобразительный ряд, музыкальный ряд и т.д. Один из недавних наших спектаклей - "Татьяна Репина". Там актер молчит-молчит, живет, а потом произносит фразу, и удельный вес этой фразы становится необыкновенно весом, ведь надо ее не просто сказать, но сказать со смыслом, точно в тоне и как результат твоего пятнадцатиминутного молчания, активного внутренне - это очень трудная задача! Тут должна быть особая культура и особый профессионализм.

Назову еще двух режиссеров, которые, на мой взгляд, успешно работают в этом направлении. Это Кама Гинкас в Москве и Григорий Козлов в Санкт-Петербурге.